Плавание Литке на «Сенявине». Каролинские и Марианские острова (7)

(Продолжение. Начало см. по метке «Литке»)

От островов МортлокаНомой Литке двинулся дальше, исследуя другие группы Каролинских островов, в частности — острова Намолук поблизости.

Мальчик с Каролинских островов

«Мы обошли со всех сторон эту маленькую группу, не более шести миль в окружности имеющую и состоящую из четырех островков, и под ветром легли в дрейф для принятия гостей, которые в нескольких лодках к нам уже ехали. В ожидании полудня имели мы часа два времени, чтобы с ними заняться. Они ничем не отличались от лугунорцев. Селен, Песенг были им знакомы, и они радовались о них слышать. Намолукцы были у нас, как дома. Все просились вниз, чтобы осмотреть судно, но никто без позволения никуда не ходил, а еще меньше – что-либо трогал. Мы и после лугунорцев не могли не найти их весьма любезными. Один весельчак, по имени Лугун, превосходил всех неутомимостью языка и тела. Он беспрестанно плясал. Пляска состояла в плавном приседании до полу и разных пантомимах руками, сопровождаемых движением средины тела, которая с удивительной скоростью двигалась во все стороны, между тем как конечности оставались совершенно неподвижными. Для этого потребны необходимая гибкость членов и великое напряжение мускулов живота; плясун наш по окончании пляски всегда жаловался на боль в животе и боках.
Многие, но не все, были испещрены узорами, и не все одинаково. Они, так же как и лугунорцы, различали узоры по островам. Один называл свои “Неме Мэк”, другой “Пулуот Мэк” и пр.
После полуденных наблюдений намеревался я гостей своих отправить домой, но лодки их одна за другой разъехались и оставили у нас двоих, в том числе Лугуна, которые, по-видимому, весьма были этим довольны. Я объяснил им, что намереваюсь сейчас оставить их остров, тогда они стали звать свои лодки, которые, однако, никакого на них внимания не обращали. Мы спустились под всеми парусами на NW, чтобы около полудня быть на параллели северной оконечности группы. Гости наши решили, что мы уже отправляемся, однако остались спокойны и стали говорить между собой весьма серьезно о Луазапе и Пулуоте, вероятно надеясь с какого-нибудь из этих островов попасть восвояси. Они обедали за нашим столом с большим аппетитом и были веселы, но, выйдя наверх и увидев, что мы, повернув, лежим опять к Намолуку, пришли в такой восторг, который явно показал, что они не с большой охотой отправлялись в неожиданное путешествие. Лугун всячески дурачился, влез на бомсалинг и кричал оттуда, словом, был как сумасшедший. К нам скоро выехало навстречу несколько лодок, которые, однако, не решались пристать к борту – так легко поселить в диких подозрение! Но, наконец, приглашения их земляков, одетых в белые рубашки и вооруженных топорами, подействовали: они пристали к корме, и все сразу стало по-старому. После обоюдных подарков расстались мы с ними дружески и легли на север.»

«На рассвете 2 февраля увидели мы к северу высокую землю. В средине возвышалась острая гора, а вправо и влево лежали низменные островки. Подойдя ближе, увидели мы, что острова эти составляют часть преопасного рифа, удаленного от высокого острова на большое расстояние. Вскоре вышли к нам навстречу две лодки, во всем подобные лугунорским, но чище отделанные и выкрашенные красной краской с черными полосами. В парусах была та только разница, что эти имели род гитова, которым нижний реек ставился почти вертикально, и парус вверху несколько сжимался, когда они шли на фордевинд. Иначе треугольный их парус почти не стоит. Мы легли в дрейф, а они, убрав паруса, сажен сто на ветре от шлюпа долго мешкали и переговаривались, как бы советуясь, что делать. Наконец, подняли паруса и спустились к нам. Показывая разные железные вещи, склонили мы одну лодку взяться за выпущенную веревку, которая, однако, скоро опять была брошена. Они так робели, что, покуда одни гребли вперед, другие табанили назад, чтобы удерживать лодку. Одна посмелее других, наконец, решительно за нас закрепилась. Несколько брошенных им ножей и ножниц доставили нам в возврат немного рыбы и кокосовых орехов. Взойти на судно, по-видимому, ничто не могло бы их склонить, но вид топора по обыкновению победил страх. Старый “шамоль” (здесь решительно все так выговаривали это слово) Сеитип бросился в воду и взошел бодро по штормтрапу, хотя был колченог. Рубашка и топор достаточно его наградили за смелость. Он решился даже сойти вниз, поручив свои драгоценности на сохранение матросу; великое его всему удивление доказало, что он еще в первый раз ступил на судно; однако частое повторение “шамоль” “ами” было знаком, что они не забыли еще сношений с “Ла Кокиль” [уже упоминавшегося французского судна, посетившего несколькими годами ранее Каролины]. Сеитип скоро возвратился на свою лодку прежним путем, то есть вплавь. Начальник другой лодки, завидуя его благополучию, хотел присвоить себе рубашку и зеркало, и это вызвало бы, может быть, ссору, если бы я не объяснил другому, что он то же получит, если взойдет на судно, на что он тотчас решился. Шёп пробыл у нас еще меньше первого, спеша в лодку со своим сокровищем, покуда мы еще не раскаялись в излишней щедрости своей. Передав нам еще несколько рыб и кокосов, они нас оставили, взяв путь к острову.
Островитяне эти чертами лица несколько отличались от лугунорцев. У них губы не так толсты, нос прямее, волосы глаже. В одежде не было различия: такие же пончо, на голове пращи около чуба или по лбу. Тол был не у всех, но собиравшиеся к нам его повязывали. Язык их, кажется, не совсем тот. Они не понимали слов лугунорских, которые мы им говорили; да и мы их не разумели, частью, может быть, оттого, что они говорили очень скоро.
Но что было для меня важнее, я убедился в справедливости моей догадки, что остров этот действительно Руг или Туг. Названия Хоголе ни здесь, ни в других местах, где мы расспрашивали, никто не понимал.»

Другие острова тоже скорее порадовали Литке. Однако затем он двинулся к Марианским островам, чтобы там, на острове Гуахане (ныне Гуам), где приставали европейские суда, пополнить запас сухарей и заодно провести некоторые научные исследования. Добрались до испанского Гуахана — и там моряков ждала неприятная неожиданность.

«Лоцманский флаг при пушке был поднят давно; войдя в губу, повторили мы сигнал; но не только не видели лоцмана, но если бы не шхуна, стоявшая на якоре во внутренней гавани под флагом, то могли бы подумать, что пришли в место, опустошенное чумой: ни в какой стороне не замечалось ни малейшего признака жизни; ни на одной из крепостей Сант-Яго и Санта-Крус флагов не было; мертвая тишина кругом, – какая противоположность с живой деятельностью на островах, которые недавно оставили! Сравнение это рождало тысячи мыслей… […]
Вслед за тем отправил я офицера проведать на шхуне, на крепости или на берегу, есть ли тут живой человек, можно ли найти лоцмана для входа во внутреннюю гавань, лошадь, чтобы съездить в Аганью, столицу Гуахана, и пр. Он воротился, не будучи в состоянии добиться никакого толку: в крепости Санта-Крус был один только старый мулат. На шхуне – несколько матросов, а в деревеньке в NO углу губы – полудикий народ. Я, между тем, нашел уже случай сообщиться с губернатором. Нас посетил один из множества беглецов с английских кораблей, ныне скитающихся по острову. От него узнал я, что губернатором теперь тот Мединилья, гостеприимство которого прославили Головнин, Коцебу, Шамиссо и Фресинет, и, следовательно, старый мой знакомый. Ничто не могло для меня быть приятнее, и я поспешил написать ему письмо, которым, извещая о прибытии, о цели нашего путешествия и прочее, просил позволения расположить на берегу обсерваторию, о снабжении шлюпа свежей провизией и прочее.
На следующее утро (18 февраля) рано явился сержант с письмом от губернатора, содержавшим учтивое предложение услуг и приглашение к себе в Аганью. В ответ просил я о присылке на другой день лошадей и мулов, чтобы я с офицерами мог засвидетельствовать ему мое почтение. […]
Между прочим заезжал я в крепость Санта-Крус, выстроенную на островке. Она имеет вид четырехугольника, шагов по 20 длины и ширины, и возвышена около 8 футов над водой. Мы нашли в ней гарнизона одного мулата и 4 пушки без станков; но если она и в полном вооружении, то хороший бриг заставит ее замолчать одним залпом. Всего же страннее то, что так как назначение ее защищать рейд, то амбразуры ее обращены только к N и W, со стороны же полуострова Ороте, откуда можно подойти к ней вброд даже в полную воду, оставлена она вовсе без защиты. Сегодня поднят на ней был на шесте флаг, однако не военный.
[…] Дорога к Аганье очень приятна: большей частью идет по самому берегу, но в некоторых местах нужно объезжать скалы, выдавшиеся в море. Тогда едете аллеями в тени роскошных тропических деревьев, или через поля, засеянные сарацинским пшеном, или через деревни, из которых обширнейшая – город Аганья. В самом деле он почти ничем не отличается от деревень, кроме обширности, некоторой правильности, и еще тем, что не все дома в нем выстроены на столбах.
У дворца (palacio), который есть в каждом незначительном местечке в испанских колониях, встретил нас весь штат губернатора в мундирах, и сам он принял нас на крыльце. Принеся эту дань этикету, дон Хосе просил нас быть у него, как дома, приказав подать чакеты
[здесь — домашние куртки, жакеты], которые каждый весьма охотно променял на тяжелый мундир. Дело, для которого я в основном приезжал в Аганью, было кончено несколькими словами: губернатор отвечал на все так, как от гостеприимного Пинеды можно было ожидать, и просил во всем положиться на него.
После завтрака, который только чайным прибором отличался от обеда, навестил я дона Луиса Торреса, почтенного и веселого старца, который не только позволил мне расположиться в его имении, но говорил, что мне не просить, а требовать должно всего мне нужного. Интересный журнал его о Каролинских островах, вся сущность которого содержится в известиях Шамиссо, был и для меня весьма полезен, объяснив некоторые сомнения в собственных наших описях. Дон Луис после того не посещал Каролинских островов, но остается по-прежнему другом и покровителем приплывающих на Гуахан каролинцев. От всех посещавших его в последние 10 лет старался он узнавать о Каду, но ни один из них не слыхивал о существовании человека с таким именем. Ниже увидим, что и наши розыски о нем были столь же тщетны.
После обеда забавлялись мы петушиным боем – зрелище, которое обыкновенно по воскресным дням бывает перед дворцом и до которого как испанцы здешние, так и природные жители страстные охотники. Многочисленная толпа составила кружок шагов десять в поперечнике. Полицейский чиновник с плетью в руках наблюдал, чтобы никто не переходил за назначенную черту. По составлении закладов назначенные к бой петухи вооружаются ножичками, дюйма два длиной, которые привязываются к правой ноге каждого. Перед началом драки заставляют попеременно одного петуха поклевать другого, чтобы раздразнить их, а потом спускают. Зрители проявляют живейшее участие в продолжение всего боя, ободряя то того, то другого единоборца: «Bravo blanco! Bravo colorado!”
[Браво, белый! Браво, цветной!] – раздается со всех сторон, покуда один из бойцов, раненый или просто струсивший, не обратится в бегство. Хозяин побежденного в запальчивости нередко тут же его убивает. С дворцового балкона держали и мы заклады и, как нарочно, всегда выигрывали; но так как вложенные и выигранные деньги оставались внизу, то это только увеличивало общее веселье. Шум и хохот продолжались, как вдруг вся толпа, как бы одним проводником электричества пораженная, остановилась, как вкопанная, обратясь лицом к церкви – колокол и за ним барабан у дворца возвестили вечернюю молитву. Хозяин наш, бывший до того очень веселым, недвижимый, с поникшей головой и сложа руки, вполголоса шептал свою молитву. Скоро учащенные удары колокола возвестили конец молитвы, и все пожелали друг другу спокойной ночи; за минуту до того шумная толпа тихими шагами разбрелась в разные стороны, а вслед за ней отправился и я в обратный путь, оставив большую часть нашего общества ночевать в Аганье.
Не теряя времени, я на другой же день (20 февраля) разбил свой лагерь в Суме и с тех пор по обыкновению до самого окончания наблюдений и опытов занимался исключительно ими, никого почти не видя. Работы эти продолжались до 4 марта. Они кончились бы несколькими днями раньше, если бы один из помощников моих, в излишней заботе спасти тетради оригинальных наблюдений от сырости, не сжег их, положив в фонарь с горящей свечой, с явной опасностью сжечь весь наш стан. Я доволен был тем, что неловкость эта, не повлекшая за собой худших последствий, могла быть поправлена работами двух или трех ночей.
Неудача эта была как бы предвестием другой, более важной. Я имел обыкновение по окончании работ моих ходить в сопровождении нескольких товарищей на охоту, более для рассеяния и отдыха, чем из пристрастия к ней. На этот раз такая прогулка обошлась мне дорого, ибо по оплошности, до сих пор для меня необъяснимой, я прострелил себе правую руку возле самого сгиба. Случай этот лишил меня на полтора месяца не только возможности, но даже способности наблюдать. Этот прозябательный период моей жизни будет возбуждать в душе моей всегда самые горестные воспоминания! Страдания физические исчезали в душевных, причиняемых мне вынужденным бездействием в такое время, когда скопившиеся работы требовали всей моей деятельности. Я согласился бы увеличить страдания мои вдесятеро, если бы это могло помочь успеху экспедиции и уничтожить многие пропуски в журналах, которые после должен я был пополнять по памяти.
[…] Я намеревался, по окончании работ моих в обсерватории, провести несколько дней в Аганье с гостеприимными нашими знакомцами и, может быть, собрать несколько любопытных сведений. Но теперь надлежало от всего этого отказаться. Я даже не был в состоянии сделать официального приема губернатору на шлюпе, а просил его приехать к нам запросто завтракать. Я полагал, что при этом случае будут мне доставлены счета на провизию, полученную нами; но дон Хосе объявил, что не только не может ничего за них взять, но еще, если мы нуждаемся в деньгах, то до одному слову отпустит нам какую угодно сумму за счет своего правительства, без всяких письменных хлопот. Мы не имели никаких способов заплатить великодушному губернатору за столь беспримерное гостеприимство и услужливость и должны были ограничиться, по примеру предшественников наших, изъявлением ему торжественно сердечной нашей благодарности.»

«Звание губернатора, состоящего в полной зависимости от генерал-капитана манильского, – по-прежнему только средство нажиться, доставляемое последним покровительствуемому им чиновнику. Средство это состоит в полной на все монополии. Губернатор – единственный негоциант на всем острове. Он имеет в Аганье магазин, в котором довольно недешево продаются европейские и китайские товары. Единственный способ губернатора сообщаться с северными островами – по-прежнему каролинцы (которых называют здесь carolinas) со своими лодками, из которых некоторое число всегда остается на Марианских островах. Для удержания их употребляются, может быть, и не всегда чистые средства, такие, к каким и везде прибегают капиталисты, чтобы закабалить работников.
Марианцы

[…] Часто каролинцы с пользой служат водолазами: так, например, когда разбило судно Филиппинской компании на 15-футовой банке при входе в гавань Сан-Луис, то изо всей бывшей на нем значительной суммы в пиастрах не спасено только 1800 пиастров, которые не были в мешках. Узнав этот добрый народ в домашнем его быту, не мог я без сожаления смотреть на них здесь. Они ходят, правда, не нагие, а в красных рубашках и соломенных шляпах; говорят “A Dios!” [до свидания] и “Si Sennor!” [да, господин], выучились кланяться, хотя и очень неловко; но со всем этим образованием они к свободным своим собратьям точно в таком же отношении, как попугай в клетке к тем прелестным стаям, которые восхищают путешественника в лесах. Они совершенно теряют свою национальность, нет и тени той невынужденной веселости, какая-то черта уныния в вынужденных улыбках; осмотрительность, столь же ненатуральная в диком и столь же пугающая, как сардонический смех лишившегося ума или женщины в истерике. Капитан Луис Торрес – неизменный их покровитель; при нем лицо их проясняется. Особенно удачный такт обращения его с ними и некоторое звание их языка вселяют в них полное к нему доверие, которому он никогда не изменял.»

С Марианских островов «Сенявин» вернулся на Каролинские. В частности, посетили и остров Улеай, тогда входивший в группу Вильсоновых островов.

«Несколько лодок уже плыли к нам навстречу, две или три, невзирая на темноту, догнали нас, когда мы лавировали под малыми парусами, что-то нам кричали, однако пристать к борту не хотели. Всю ночь видны были в разных местах огни, с помощью которых островитяне ловят рыбу.
Я намеревался остановиться на несколько дней в Улеае для астрономических и магнитных наблюдений и потому, спустившись поутру к SO части группы, послал лейтенанта Завалишина осмотреть между островами якорное место.
Лодок до семидесяти окружало нас, покуда мы лежали в дрейфе. Я до времени не велел никого пускать на судно, потому что народ этот очень мешает работам. Наконец один, показывая на себя, закричал: “Pilot!” He ожидая от этого человека большой пользы как от лоцмана, полагал я, что он, может статься, понимает несколько по-испански и тем может нам быть полезен, и потому пригласил его на судно. Однако, оказалось, что, кроме слова “pilot”, он никакого другого испанского не знает. Вскоре указал он нам человека в рубашке с брыжами, державшего в руке какой-то пакет, говоря, что и тот тоже “pilot”. Пустили и этого. Он подал нам весьма тщательно завернутые в старую английскую газету два презабавные письма: одно бывшему губернатору Марианских островов, другое – Торресу от проходивших здесь в прошлом году китоловных шкиперов. В одном из них вручитель, по имени Тапелигар, титуловался Second Governor [второй управитель]. Тапелигар, получивший эти письма для отправления при случае в Гуахан, держит их вместо рекомендательных. Слово «pilot» объяснилось тем, что здесь “pilot” (капитан) и тамол – синонимы. Итак, мы в воображаемых лоцманах нашли только старшин.
По возвращении лейтенанта Завалишина, нашедшего удобное якорное место, пошли мы в лагуну и, сделав несколько поворотов, около полудня положили якорь против северной оконечности острова Раур.
В тот же день съехал я на этот остров для поиска удобного для астрономических наблюдений места. Работа эта ложилась теперь исключительно на Семенова. Мы прошли на восточную сторону острова и кругом его северной оконечности. Нас сопровождала небольшая, весьма веселая толпа. Но “фарак, фарак!”, когда проходили мимо места заключения женщин, надоедало нам, как и в Лугуноре. На наветренной стороне любовались мы, с какой ловкостью и смелостью молодежь вбегала в самые буруны и вытаскивала огромных морских ежей. Доктор Мертенс получил их таким образом множество, а в Гуахане подарил ему губернатор несколько игл этого животного, как редкость.
Мы не нашли здесь такого гостеприимства, как в Лугуноре. Там непременно каждый хозяин дома приглашал сесть и потчевал кокосами, здесь надо было их требовать, да еще и несколько раз. Казалось, что здесь не такое их изобилие, как там, хотя, впрочем, опушка леса состоит вся из кокосовых пальм. Улеайцы оказались такими же попрошайками, как и лугунорцы, особенно мальчики, которые, заметив, что доктор Мертенс собирает ракушки и т. п., приносили ему всякую дрянь, даром никак не хотели отдать, а не получив требуемого, тут же бросали на землю.»
[…] Я съезжал на остров Улеай, собственно так называемый, старшина которого Тапелигар был одним из постоянных наших гостей. Я его нашел сидящим на своей лодке под шатром. Лодки на воде и на суше, кажется, постоянные их престолы. Мы редко встречали старшин иначе, как сидящими на лодках. У меня Тапелигар распоряжался совершенно как дома, но не показывал охоты у себя платить мне той же монетой; велев подать несколько кокосов, он не замедлил предложить мне идти обратно к моей шлюпке. И, кажется, не весьма был доволен, когда я, напротив, предложил ему сопроводить меня вокруг его острова.
27 марта терпели мы несносную жару. Пассата совсем не было: по временам находили тихие полоски от SO, иногда сопровождаемые дождем. Мы были по обыкновению окружены почти всем мужским населением группы, среди которого явились, наконец, и женщины: несколько лодок, ими наполненных, вертелись около шлюпа, производя больше шума, нежели все другие вместе. Они на судно не просились, ожидая, может быть, приглашений, сделать которое, однако, никому не пришло в голову; не знаю, потому ли, что они все без исключения были безобразны. Невероятно, чтобы между ними не было совсем пригожих; может быть, ревнивцы не позволяют этим отлучаться от домов.
Под вечер посетил нас главный старшина всей группы, известный из записок Шамиссо, Роуа. Я поручил лейтенанту Завалишину, описывавшему западную часть группы, когда пристанет к его резиденции Улемарай, одарить и обласкать его. Большого труда стоило растолковать ему, от кого и какими судьбами все эти богатства на него сыплются, но когда понял, то непременно захотел сам быть у нас, забыв, что паралич лишил его действия рук и ног. Этого древнего, едва дышащего старика пригласил я было на судно, но он, попытавшись встать, едва не свернулся в воду и долго не мог оправиться; итак, конференция должна была произойти на его лодке. Я его одарил, как и супругу его, несколько моложе, чем только мог придумать. Тамолы на шлюпе толковали мне, чтобы я велел поднять его на стуле, однако мне показалось опасным подвергать старика такому труду, и мы расстались, воздав ему всякие почести на его земле.

[…]Собственно остров Улеай выгодно отличается от других не только этой гряды, но и вообще от виденных нами доселе островов. Южная его сторона не имеет отмели, которая так затрудняет приставание к другим островам, но, склоняясь довольно крутой покатостью, представляет ровное, чистое, песчаное дно, на котором сквозь спокойную, прозрачную воду можно до глубины нескольких сажен видеть каждую песчинку. Средина острова – приятная пересекаемая во всевозможных направлениях дорожками роща с чистыми местами и площадками, где встречаются уединенные жилища. Коралловые острова вообще имеют вид подковы, через которую море только что не переливается: едва сделаешь несколько шагов от одного берега, встречаешь другой. Остров Улеай, напротив, занимает довольно большую площадь, на которой прекрасные хлебные деревья имели достаточно места для образования рощи.
Дома старшин здешних лучше и чище лугунорских. Стены их выведены из широких досок хлебного дерева, которое, принимая при отделке лоск и приятный красный цвет, придает домам вид опрятности, которого тщетно искать не только в селениях каролинцев, но и во всем Южном море: это совершенные игрушки. Кажется, на это употребляются только прилежащие корню части, которые на лодки не годятся; от этого все доски в стенах имеют вид большого квадрата; все эти штуки частенько связаны между собой веревками. В домашней утвари не нашли мы никакой разницы от лугунорской.
Гробницы старшин здесь точно такие же, как на Лугуноре, но некоторые гораздо больше; в одной видел я лодку, лежащую диагонально, вверх килем.
Обитатели этой группы как наружностью, так и характером мало отличаются от лугунорцев, хотя частые сношения с Гуаханом не могли не иметь влияния на последний. В обычаях есть также некоторое различие; так, например, старшина Аман, избравший себе другом Мертенса, оправдал сказанное Шамиссо о взаимных обязательствах друзей на этой группе островов. Желтой краской мужчины почти вовсе не пачкаются, тем более женщины.
Язык здесь не совсем тот, что на Лугуноре, частью от действительного различия в наречии и произношении, частью, может быть, от примеси слов чаморских и испанских, которые во многих случаях употребляют они преимущественно перед своими, как, например, “маулик” вместо “мамаль” – хорошо; “пигиллили” – дети, с испанского peguenini; “лиос” (Dios), кажется, говорится между ними для обозначения божества или неба в духовном смысле. Говоря об умерших, они всегда твердят: “лиос”, показывая притом на небо. Настоящей разницы между испанским и чаморским языком они, кажется, не знают, по крайней мере, не все, оттого, что последний – это язык простого народа в Гуахане и все, даже чистые испанцы, на нем говорят. […]
Теперь время уже было вовсе проститься с Каролинскими островами и спешить на север…»

http://umbloo.livejournal.com/457316.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Tags: ,

Leave a Reply